Две музы ©Эльфика, ©Нехама Мильсон

1226746647_3©Эльфика:

Муза посещала Григория регулярно. Он чувствовал ее приближение заранее, еще издалека — по мурашкам, которые начинали в панике метаться по коже и заставляли дыбом вставать волосяные покровы.

Да, она была невероятно энергичная, его Муза. Пространство вокруг нее было наэлектризованным, и Григорий всегда втайне опасался, что его может дернуть током в 2000 вольт – сгоришь и не заметишь, так что лучше держаться подальше, отстраниться, только по возможности незаметно. Ясное дело, Музу лучше было не сердить и не выводить из себя, и Григорий затаивался, прикидывался ветошью. Мол, лежу тут в углу, не отсвечиваю, творю себе потихоньку… Но не тут-то было! Муза врывалась в кабинет – яркая, как комета, мощная, как цунами, неукротимая, как тайфун, – сметая на лету плохо лежащие предметы, случайные мысли и недооформившиеся идеи. Пахло раскаленной лавой, горящей древесиной и серой – как от вулкана.

– Творишь? – вопрошала Муза.

– Тво…творю, — отчитывался Григорий.

– А ну-ка, покажи, что у тебя получилось! – командовала Муза. — Почитай мне сам, я послушаю.

Григорий брал в руки листочки и старательно, с выражением читал. Муза, подперев рукой голову, внимала. На ее лице отражались все чувства и эмоции: она то смеялась, то плакала, то радовалась, то грустила, а иногда впадала в глубокую задумчивость. Дождавшись окончания, она обычно вскакивала с места, не в силах сдержать эмоций:

– Григорий! Ты гений, Григорий! Тебе надо творить! Ты мог бы стать Великим, нет – даже Величайшим! Да что там «мог бы» — ТЫ МОЖЕШЬ! И я сделаю все, чтобы это свершилось и ты по праву занял свое место на Парнасе! Я поддержу тебя, Григорий, я вдохновлю, я создам тебе все условия! Только твори, только не останавливайся!

– Да, да, — послушно кивал Григорий. Муза вдохновенно металась по комнате, и ее скорости были едва доступны его восприятию. Клубился дым, щелкали электрические разряды, сыпались искры, прожигая микроскопические дырочки на ковре. Иногда ему вообще казалось, что она носится взад-вперед на помеле. Но эти спецэффекты, разумеется, нужно отнести на счет его богатого художественного воображения.

– Григорий! Поклянись мне, что ты вот прямо сейчас сядешь и напишешь нечто эпохальное. Не хуже этого, а лучше! То, что будет играть на самых тонких струнках души, заставляя людей плакать, смеяться, переживать и, главное, думать. ДУМАТЬ, Григорий! Ты понимаешь?

– Я… да, — мямлил Григорий, пряча глаза. Он не очень понимал, потому что не успевал за полетом мысли Музы – ни по скорости, ни по высоте, ни по накалу страстей.

– Я верю в тебя, Григорий! – с чувством говорила Муза, приобняв его за плечи. – Ты гениален, хотя сам этого не знаешь и не понимаешь. Но достаточно того, что это знаю я. Я не зам тебе закиснуть, замереть, забыть твое великое предназначение. И помни: я всегда рядом, только позови! Нет, даже не зови (не стоит отвлекаться от творчества!), я сама приду и все сделаю. В смысле, вдохновлю и обеспечу. Ты только твори! Мы еще будем богаты и знамениты – ты и я, твоя Муза!

– Да, конечно, я сейчас прямо и сяду, — покорно обещал Григорий.

– Ну все, твори, не буду тебе мешать. А мне еще надо позвонить Лёльке и вдохновить ее, а то у нее опять в жизни полный застой. Не могу вынести, что у моей лучшей подруги – застой. Она обязательно должна стать богатой и знаменитой, она же умница, и этого так достойна!

– Да-да, конечно, иди, Лёлька так нуждается в твоей поддержке! – искренне поддерживал Григорий.

– Спасибо, милый, что ты меня понимаешь и не обижаешься, — растроганно прижимала его к груди Муза. – Ты самый понимающий муж на свете, честное слово! Если бы я могла, я бы вдохновляла тебя каждую секунду, днем и ночью, без отпусков и перерывов на обед!

– Что ты, что ты, тебе же тоже надо отдыхать, — испуганно лепетал Григорий. – Иди, конечно, иди, Лёлька же ждет!

Когда дверь кабинета закрывалась, Григорий без сил падал на диван и долго тупо глядел в потолок. После налетов Музы ему казалось, что его высосали до дна. Жизненной энергии оставалось только на то, чтобы дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох… Какое уж тут творчество! Он размышлял о том, хотелось бы ему стать богатым и знаменитым, и не мог найти ответа. Он уже давно перестал отличать, где желания Музы, а где его. Чаще всего в присутствии Музы он вообще чувствовал себя маленьким мальчиком, на которого возлагаются Большие Надежды. Такие большие, что вынести их на себе просто невозможно (нечего и пытаться!), и они придавливают к дивану, как могильный камень. Но вот творить… творить ему порою хотелось, это да. Не для того, чтобы стать богатым или знаменитым, а для себя, для души. И не каждую секунду, как требовала того Муза, а по вдохновению. Вот сейчас он отдышится, отдохнет, наберется сил, и тогда…

…За окном уже смеркалось, когда в форточку легонько постучали. Он кинулся, распахнул ее, и в комнату впорхнуло легкое, невесомое, почти невидимое создание в легком хитоне и с лирой в руках. Вместе с гостьей в комнату просочился легкий запах весенних цветов, ветра, дождя и далеких морей.

– Привет! – шепнуло летучее создание, взяв тихий аккорд на своем музыкальном инструменте. – Музу ожидаем?

– Ожидаем, — ответил Григорий, против своей воли расплываясь в довольной улыбке. – Давно ожидаем. Целый день и всю жизнь.

Его душа развернулась и затрепетала в предвкушении. Откуда ни возьмись появились слова и образы, которые сразу стали сплетаться в причудливые узоры, укладываться в строки и четверостишия. Им нужно было срочно дать место на чистом бумажном листе.

– Твоя не ворвется? – осведомилась муза (такое уже случалось, и тогда музе приходилось срочно включать режим полной невидимости и неслышимости).

– Нет, — помотал головой Григорий, придвигая к себе стопку бумаги. – Она сейчас с детьми занимается. Хорошо, что у нас их трое, и все шебутные и требуют внимания, а то бы мне вообще хана. Задушила бы своей заботой!

– Не думай о плохом, — посоветовала муза, аккуратно сложив крылья и устраиваясь на шкафу с книгами.

– Может, все-таки в кресло? Или на диван? – предложил он.

– Нет-нет… Спасибо. Ты же знаешь: нам, крылатым, внизу неуютно. Здесь, под потолком, привычнее.

– Хорошо, — согласился он.

– Ну, тогда начнем! – улыбнулась муза. – Ты твори, а я тут тихонько посижу. Тебе сыграть что-нибудь?

– Да, пожалуй, — рассеянно согласился Григорий, хватая ручку. Он уже забыл о музе – вдохновение накатило, творческий процесс пошел.

А муза, нисколько не обидевшись, тихонько наигрывала на лире простую мелодию и улыбалась. Ей было легко и хорошо, ведь это была ее работа – давать без ожиданий, поддерживать без давления, вдохновлять, не требуя ни денег, ни славы. Просто сделать так, чтобы душа ушла в полет – для этого и нужны музы.

… Примерно в то же самое время Лёлька по телефону доверия говорила невидимому дежурному психологу:

– Понимаете, я не могу Музочке вот так в лоб сказать, чтобы она от меня отстала… Она ведь моя лучшая подруга, и я знаю, что она из лучших побуждений. Она хочет меня вдохновить, чтобы я стала богатой и знаменитой, только я сама не знаю, хочу ли я этого. Наверное, да, но когда на меня давят, у меня внутри все сопротивляется. И прямо хочется спросить: «А ты сама-то что? Может, сначала ты станешь, покажешь пример, а я уж, глядя на тебя, как-нибудь подтянусь? Или не подтянусь…». Но я молчу, потому что она расстроится и обидится, а подругу терять не хочется. Как же быть?

И примерно в то же время Муза, уложив детей, сидела, закутавшись в плед, и огорченно размышляла: «Почему же у меня ничего не получается? Почему Лёлька и Григорий никак не раскрывают крылья в полную мощь, не поднимаются ввысь, не достигают вершин? Наверное, я мало сил вкладываю, — думала она, — не все делаю, чтобы их по-настоящему вдохновить. Получается, я нерадивая муза. Нужно получше постараться! Да-да, приложить усилия! И рано или поздно у них все получится, и они станут богатыми и знаменитыми. И тогда в лучах их славы смогу погреться и я, их верная Муза».

images (8)©Нехама Мильсон (продолжение):

Она не спала всю ночь. думала, размышляла. Вдруг, не кстати, вспомнились слова учителя художественной школы: “Тебе будет трудно в жизни с твоим характером Музочка. Но ты помни, слабых раздражает сила, а сильный тоже нуждается в поддержке. И главное, не прекращай рисовать. Тебя это убьет.” Тогда, девчонкой, она не поняла смысла сказанного, и с тех пор не разу не вспоминала этого разговора. Почему сегодня он жужжал в голове и не давал уснуть?

А на утро началась обычная рутина. Накормила завтраком детей, оставила под салфеткой завтрак для спящего еще мужа, собрала деткам бутерброды, погрузила их в машину, развезла по школам-садам, по дороге на работу заскочила в продуктовый магазин. С работы успела позвонить в поликлинику и родителям Григория “Ах, Музочка, на тебя все надежда, от сына мы давно ничего не ожидаем”. В обеденный перерыв забрала детей из школы, накормила обедом, усадила за уроки. Из-за закрытой двери кабинета, на которой болталась нарисованная ею когда-то табличка “Не мешать, папа пишет”, раздавались звуки телевизионных баталий. Но против своего обыкновения, Муза не ворвалась в кабинет с упреком “На киношки жизнь тратишь!”, какая-то смутная мысль о свободном выборе блуждала, вызывая нудную головную боль.

Закончив рабочий день, она отправилась к Лёле. Отвезла денег и продуктов, выслушала обычный плач о нехватке всего на свете и голодных детях. Удивительно было то, что ей вдруг совсем расхотелось придумывать для молодой красавицы Лёльки новые бизнесы и проекты. Она смотрела на ее застиранный халат, и виски сжимала все та же навязчивая мысль “Каждый выбирает по себе”.

А дома, проверив у детей уроки и уложив их спать (“Мама, почитай сказку”, “Мамочка, помнишь, я рассказывала  тебе про Мишу…”), открыла самый дальний шкафчик кладовки и достала оттуда давно забытую палитру.

С тех пор ее жизнь изменилась. С той же страстью, с какой поддерживала и мотивировала она раньше мужа и подругу, она бросилась рисовать. Картины, эскизы, наброски вылетали из под ее кистей, как из пулеметного дула. Были они под стать художнице, яркие, энергичные, заставляющие воздух вибрировать, а зрителей набирать в легкие побольше воздуха и расправлять поникшие плечи.

Обычный ежедневный разговор с мужем о том, как он “исписался, сюжетов нет, читатели – унылая толпа, не способная оценить творца”, теперь сводился к ее задумчивому “угу”, а на нытье Лёльки она и вовсе перестала отвечать. Ей было некогда. Краски, линии, идеи будоражили ее, уносили в прошлое, кидали в будущее, показывали не существующие миры. Как-то вовсе незаметно для нее, муж ушел к своей легкокрылой музе. Теперь ей приходится работать за двоих, готовить ему паровые котлеты и выслушивать жалобы на творческий кризис. Тяжеловата ноша для хрупких ангельских крылышек, но она не жалуется. Все еще надеется, что ее вера в Григория сделает чудо.

Лёле особенно повезло. На одной из выставок Музы, она познакомилась с голубоглазым красавцем Гюнтером. Теперь она больше не нуждается, он ежемесячно присылает ей коробки гуманитарной помощи из Германии.

А Муза творит. Ее картины купили несколько галерей, она засыпана заказами, с работы пришлось уволиться, чему она бесконечно рада, так больше времени остается на детей. И у нее появилась своя собственная муза… Или муз… Ну не знаю, как это называется. Леонид – хозяин одной из галерей, которая выставляет Музины работы. Он как-то невидимо, всегда оказывается рядом. Однажды, после выставки, усталая и расслабленная Муза спросила его:

– Леня, а что ты сам любишь делать? Ну кроме продажи картин?

– Фотографировать, – смущенно улыбнулся он и раскрыл папку, заполненную десятками портретов Музы. Вот она рисует, вот задумалась, а здесь прикорнула в кресле у мольберта.

Муза затрепетала крыльями. Все таки музы музами рождаются, и никакими разочарованиями и никакими неудачами из них это не выбьешь.

– Бери аппарат, пойдем! – скомандовала она.

– Куда, сейчас ночь?

– Пойдем на ночные съемки. Будешь готовить фотовыставку “Тайны ночного города”

– Я не умею снимать ночью…

– Не боги горшки обжигают!

Она носила за ним аппаратуру, показывала пальцем на красивые сюжеты для кадров, а когда он, отчаявшись, был готов бросить съемку расплывающихся на экране огней иллюминации, сказала:

– Ну и что, что 25 кадров не получилось! Продолжай, может твой шедевр именно в 26!

Не сговариваясь, они пришли после съемки в дом Музы. Леонид ушел с головой в обработку снимков, а Муза встала за мольберт.

Первая его фотовыставка называлась “Вдохновленный музой”. Фотографии его светились и жили, в них билось сердце, и казалось, что этим светом зарядило их электричество любви и веры, не менее 2000 вольт.

 

 

One thought to “Две музы ©Эльфика, ©Нехама Мильсон”

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *