Сара, Ривка и Лея-Рохел.

Сандра ненавидела эти разговоры. Ей хотелось забыть навсегда все, что было в ее жизни до стеклянных глаз американского таможенника. Ее жизнь началась здесь, в Нью Йорке в 1947. Родилась Сандра Уайт, американка, 35 лет. И никакого прошлого. Но эти жуткие журналисты, представители еврейских общин, какие-то писателишки, старики из общества переживших Холокост, как тараканы вползали в любую щель, оставляя после себя дикую боль в развороченной ране. Вот и теперь, пришли молодые белозубые парни в кипах и девушки в длинных юбках. Принесли коробку с ненужными продуктами “какая еще маца, знать не желаю, что это такое” и оставили приглашение на пасхальный седер.

Идиоты! Сколько раз повторять им, ей это все не нужно!!! Она не еврейка. Где вы видели евреек по имени Сандра Уайт? Она есть свинину, укладывая розовые куски на сливочное масло, она не знает, когда этот их Йом Кипур, а по субботам, она смотрит сериалы и играет с соседками в бридж!!!  Уже более 30 лет она старается забыть этот кошмар, но сердобольные соплеменники не дают… Избранный, чертов народ… Избавьте ее от этой избранности.

Уснуть не удавалось. Сердце болело нестерпимо. Сандра встала, бормоча скудные американские ругательства, побрела на кухню, сделала себе чаю. Зашла в кладовку, кряхтя и ругаясь забралась по лестнице на верхнюю полку, сняла оттуда металлический ящик. Набрала комбинацию цифр, ящик не открылся. Подняла удивленно брови, расстегнула, всегда наглухо застегнутый, манжет на правой руке, сверилась с номером, и набрала комбинацию снова. Крышка открылась со щелчком. Сандра спустилась с лестницы, и отнесла ящик на журнальный столик у кресла.

Ворчание постепенно становилось все распевнее, английские слова заместились давно забытым идиш. Из ящика на стол посыпались фотографии молодой красавицы с удлиненными глазами, кудрявой шевелюрой и жгучими бровями. Сарочка Кац. Любимица судьбы. Дочь зубного врача Изи Каца и его хохотушки жены Беллы. Здесь Сарочке семнадцать. Она только что закончила школу, собирается поступать в медицинский институт, и конечно поступит, лучшая ученица школы. За ней ухаживает студент политехнического Лева. Мама еще не знает. Страшно признаться, что она уже целовалась с ним возле беседки в саду. И папе лучше не говорить. Вот старшая сестра Шейна призналась, что встречается с Гришкой, папа такой шум поднял, мол тому только Шейнино приданое нужно. Как будто девочки Кацов без папиных денег никому не интересны.

А вот и свадьба. Лева в сером костюме в елочку, самом модном. Сара в белом платье, перчатках и шляпке. Выходят под руку из здания ЗАГСа. Рядом заплаканная мама и расстроенный папа. Они настаивали на тайном еврейском обряде с хупой, но родители жениха были категорически против.

Но зато, когда родился их с Левой первенец, сын Аркаша (конечно же его назвали в честь двух прадедов Аарон-Лейб, но в свидетельстве о рождении записали Аркадием), победила Сарина родня.  Раввин сделал ему обрезание, как положено, на восьмой день, на кухонном столе, покрытом ради такого случая новой клеенкой. И в доме был праздник. И мама с папой наконец довольно улыбались.

Вот последнее папино фото. Он подбрасывает в воздух трехлетнего внука, лицо сияет от счастья, Аркашка хохочет, рядом счастливая мама. Это тридцать седьмой. Папу арестовали, несколько месяцев Сара бегала по пунктам приема передач, надеялась, что там, где в списках найдут папу, передачу примут. А потом они получили письмо. 25 лет без права переписки. Через несколько лет им объяснят, что это был расстрельный приговор.

А потом сорок второй. В толпе евреев Сара прижимает к раздувшемуся животу восьмилетнего Аркашку. Лева что-то шепчет ей торопливо, но она не слышит, не понимает слов. Глазами вцепилась в распахнутые глаза сына. Он все понял. Он прощается с ней.

Почему так больно слышать приказ, произнесенный не на ненавистном немецком, а на родном, мягко выговаривающем “г” украинском?

– Ты, ты и ты – пошли в вагон. Баба отойди назад. Назад, кому сказал с***!!! – и прикладом по беременному животу.

Лева идет опустив плечи. Никогда не был боевым. Книжный мальчик. А Аркашка пытается вырваться, кричит распахнутым, разорванным ртом, беззвучно. И женщины вокруг, с искривленными криком лицами, и немецкий офицер показывает на нее пальцем и говорит что-то, но вокруг лишь звенящая тишина стук собственного сердца в ушах.

Сначала ее изнасиловал тот украинец, что оторвал от нее орущего Аркашку. Она не сопротивлялась, но он с наслаждением бил ее по лицу, прыгал на восьмимесячном животе, а потом, кончив уже, бил ногами этот шевелящийся живот.

Потом было полузабытье в товарняке со смердящими трупами и стонущими живыми. Потом, уже в лагере, ее снова насиловали, били и опять насиловали.

А потом, в бараке были, потонувшие в боли переломанных ребер, роды. Соседка по бараку доложила охраннику, что новенькая рожает. Сара успела увидеть свою дочь только на миг. Девочка родилась живой, и на удивление полненькой. Немецкой овчарке тоже понравился пухлый младенец. Она отказалась есть живого, но сожрала его, раздавленного сапогом хохочущего охранника, на глазах у матери, как назло никак не теряющей сознание.

Лагерь Сара перенесла легко. Все, что оставалось в ней живого умерло в тот день. Осталась сухая, жилистая, непонятно откуда берущая физические силы оболочка. Если бы нашла она в себе хоть одну живую клетку, каплю горя, крошку тоски, могла бы удавиться, освободить себя от муторно-черного существования. Но зомби не думают. И Сара оставалась жить.

В сорок пятом их лагерь освободили союзники. Сара попала в госпиталь в Австрии. Ее, не сопротивляющуюся ни смерти ни жизни, долго выхаживали. А в сорок седьмом она получила визу в США. Так исчезла с лица земли Сара Кац, любимица судьбы, еврейка. Под строгим взглядом американского таможенника родилась американка Сандра Уайт.

Сандра перебирала руками старые фотографии, языком забытые звуки, мыслями тяжкие воспоминания.

Закрывая в железный ящик все, что могло напомнить ей о прошлом, она, с одной ей понятной иронией, выбрала ключом свой лагерный номер. Тогда она прокляла еврейского Бога.

– Если ты есть, и позволил мне пережить все это, то лучше бы тебя не было!

С тех пор она живет так, как будто его нет. Никого не любит, никому не помогает, и сама помощи не просит. Соседские ребятишки зовут ее старой ведьмой, ну и пусть. У нее есть дело. В пятницу вечером, когда еврейские женщины зажигают Шаббатние свечи, она подходит к окну и плюет в небо. “Вот тебе моя свеча”.

И зачем только начала она ворошить прошлое…

– Ой, вейзмир, Аркашенька, – пропела она певучим, материнским голосом, – видно пора нам встретится, передай папочке, пусть надевает свой лучший костюм, мамочка уже идет к вам.

И, глядя в небо:

– Ну, что ж, теперь у тебя будет возможность свести со мной счеты. Вот тебе моя свеча.

На следующий день, соседки, пришедшие на традиционный субботний бридж не достучавшись до миссис Сандры, вызвали полицию. Хоронили одинокую старуху соседи. И на ближайшем католическом кладбище появился скромный крест с надписью “Сандра Уайт ….-1987г.”

***

Лена шла с урока иврита. Приехав в страну с двумя детьми, без мужа, она сразу устроилась на работу. А язык учила в вечернем ульпане. Да еще после занятий успевала пробежать по двум-трем частным клиентам. На автобус деньги тратить жалела, лучше пацанам лишний йогурт купить. В этот день клиентка от встречи отказалась. Обидно было до слез. 30 шекелей неполученные, были уже распределены заранее, считай, что потрачены. Шла домой, недоумевая, на что потратить случайно освободившийся вечер. Может с сыновьями погулять? Или спать лечь пораньше, или выйти во двор, поболтать с соседями?

Девчонка в военной форме, сидящая на газоне, показалась знакомой. Если бы не желание вспомнить, где она уже видела эти коротко остриженные рыжие кудри, Лена и не увидела бы заплаканных глаз.

– Что с тобой, кто тебя обидел, – спросила по-русски.

– Можно я у Вас переночую, теть Лен?

По этому детскому “теть Лен” она ее и узнала.

Отъезд в Израиль был очередной Лениной авантюрой. О стране она практически ничего не знала, названия городов ничего не говорили. В аэропорту спросили “В каком городе вас ждут?”. Надо было сообщить телефон людей, которые могут принять на первых порах. У Лены, на всякий случай, был припасен телефон знаменитого музыканта, в которого лет пятнадцать назад были влюблены все девчонки их города, и который уж точно не мог вспомнить девчонку из подтанцовки. Но старые друзья его номер слили, предупредив, что живет он в Израиле с новой женой-мегерой, и вряд ли будет рад звонку. Его новоприбывшая израилетянка и назвала в качестве близкого родственника, с нетерпением ожидающего ее приезда.

Ну, а когда не замолкающий ни на минуту таксист высадил ее на напоминающей сочинскую улице незнакомого города, так растерялась, что все же позвонила по заветному телефону. Музыкант ее, конечно не вспомнил, но с радостью пригласил домой, показал где банк, где контора, что занимается съемом жилья, и даже под ворчание молодой жены-мегеры перетащил в новую квартиру вещи. На том общение с счастливой семьей земляков и закончилось. Но где-то в промежутке между чемоданами и разговорами, успела она познакомиться с рыжей Шурочкой.

Шурочка – та самая маленькая дочка знаменитости, что на репетициях у папы между ног болталась. Только теперь она выросла, и служит в израильской армии.

В Израиль она приехала одна, сбежав в 14 лет от полусумасшедшей мамаши, с которой ее любящий отец после развода жить оставил. Приехала в родную страну по программе для четырнадцатилетних евреев из бывшего союза, которые хотят учиться в Израиле. Закончила школу, пошла в армию. Язык знает, страну понимает. На такую почву и папа с новой женой подтянулись. Шура, как могла помогала. Переводила, объясняла, с маленькой сестренкой сидела. Но чем больше любящая семья в стране обживалась, чем меньше в Шуриной помощи нуждалась, тем сильнее она мачеху бесила. Наглая девчонка, плохо воспитанная, неопрятная, и любимую доченьку Кирочку дурному научить может.

В тот вечер, Шура слишком поздно вернулась домой. Ей дверь не открыли. Слышала, что не спят, ходят по квартире, слышала как звонок надрывается, папе на сотовый звонить пыталась…

– Так что дома у меня больше нет, – заключила свой рассказ Шурочка, – а оформить статус солдата-одиночки, чтобы дали квартиру, куда на выходные можно приезжать, возьмет некоторое время.

– Давай, бери свой вещмешок, и пошли ко мне, – скомандовала Лена.

На следующий день, она без лишних объяснений забрала Шурочкины вещи из бывшего отчего дома и девушка обосновалась на застекленном балконе ее трехкомнатной квартиры.

Учить ее пришлось всему. Разделять при стирке носки от лифчиков, жарить яичницу и не хамить случайным гостям. В ответ на поучения, Шура сначала в шутку, а потом и всерьез стала звать Лену мамой. Она уезжала в воскресенье рано утром, ворча на навязанные коробочки с домашней едой и вопрошая спросонья:

– Мааа, где мои футболки? А полотенце?

Приезжала почти каждый четверг, усталая с тяжеленным рюкзаком и голодными глазами.

Вот о голоде, пожалуй, придется рассказать поподробнее.

С появлением Шурочки в доме, в Ленином холодильнике появилась отдельная полочка, обклеенная фольгой – для кошерных продуктов. Дочь еврея и украинки, Шурочка делала гиюр. И хотя армейский гиюр до предела облегченный, и больших  перемен в жизни не требует, девочка делала все по честному. Ела и дома только кошерное, одевалась в скромные длинные юбки и тщательно прочитывая не вполне понятные слова, молилась трижды в день. Лена не очень понимала значение гиюра, но ценила порядочность, поэтому всячески поддерживала приемную дочку. В четверг с утра, бежала в супермаркет за кошерной колбасой, готовила к Шуриному приезду в специальной посуде.

А Шурочка все твердила:

– Хочу получить паспорт, в котором будет написано “еврейка”, выйти замуж по-еврейски, хочу, в конце концов, чтобы меня похоронили по-еврейски!

И вот пришел день экзамена на еврейство. Волновалась Шура невероятно. А с ней и мама Лена. даже на работу в тот день не пошла. Сидела с телефоном в руках, ждала звонка. И дождалась. Конечно, именно ей первой позвонила Шурочка:

– Мама, я еврейка!!! Я это сделала!!! Я настоящая еврейка. Теперь меня зовут Ривка!

Через несколько дней она держала в руках обновленный паспорт с желанной надписью и скрывая от Лены дрожащие губы говорила:

– Я получила паспорт. Теперь хочу замуж за еврея.

Долго ли красивой девушке жениха искать? Скоро появился восточный красавец Шимон. Рыжие Шурины кудри свивались с его жгучими черными в ночной звездопад и молодые чувствовали, что счастливее их нет ни одной звезды на небе.  И его Ривка привела в дом к своей названной матери. Именно ее познакомила с родителями жениха, с ней по ночам делилась сомнениями и волнениями. День свадьбы был назначен. Подготовка шла медленно и вяло. Оба, и жених и невеста только что отслужили в армии и готовились к экзаменам в университет. Между консультациями и экзаменами примерялось платье, выбирался зал.

И вот день триумфа. Ривка принята сразу в два университета. На семейном совете – Лена, Шимон и Ривка, решается, где молодые будут жить. Лена пытается скрыть волнение. Один из университетов расположен в получасе езды от ее дома. Если выбор упадет на него, молодые останутся с ней. Второй рядом с домом Ривкиного отца, который давно раскаялся в том, что не встал на сторону дочери в конфликте и старается наладить отношения. Трудно быть объективной в такой ситуации. Привыкла она к девушке, совсем забыла, что не родная дочка. И мальчишки любят сестренку, бегают за ней по пятам. Шимон так кстати пришелся. Мужик в доме.

Как же могла она сомневаться, глупая!!! Конечно ребята хотят жить с ней, на кого ж ее одну с подрастающими пацанами оставить!

В то утро Ривка должна была поехать в университет, отдавать документы. Лена спокойно сидела на работе, болтала с клиентом. Тот спросил, сколько у нее детей. И вдруг, абсолютно неожиданно для себя, Лена глупо ответила:

– Два с половиной…- тут же поняла, какую чушь сморозила и начала объясняться, – ну то есть два родных и одна приемная.

В тот момент у нее, действительно, было два с половиной ребенка. Ривка, сбитая на пешеходном перекрестке автобусом была между жизнью и смертью.

В больнице стали искать, кому сообщить о катастрофе. Телефон разбит вдребезги. В кармане рабочая карточка ресторана, где девчонка работала официанткой. Позвонили в ресторан. И узнали, что во всех документах Ривка указала только одну родственницу. Мать – Лену.

И было утро в комнате ожидания реанимации. И отчаянная попытка найти лучшего врача, какой-то блат, какую-то помощь.

И потом была сирена. В Израиле в день памяти жертв Холокоста звучит сирена. Ненавижу ее. Как-будто самого дня памяти недостаточно, чтобы разорвать сердце на клочки. Эта сирена, она раздирает твою душу, от нее мозг вскипает, как в газовой камере, кости начинает выламывать, как в пытошной. Ты затыкаешь уши, но она продолжает выть. Она кончается через минуту, а в твоих ушах вой не прекращается, и длится, длится, длится, пока ты не поймешь, что сирена давно молчит. Это воешь ты….

  • Мы сделали все, что могли, – сказал, опустив глаза красивый молодой доктор. – Мы вынуждены отключать аппаратуру. Мозг мертв. – Лена с Шимоном еще не поняли, о чем он говорит, чей мозг умер, какая аппаратура. И в этот момент завыла сирена. Все встали, чтобы почтить память павших, а Лена сползла на пол…

После сирены их пустили к Ривке

  • Ну вот видишь, все в порядке, они не отключали ее. Она же теплая. Кожа теплая. Она совсем как живая. Просто спит. Это кома. Я знаю, из комы выходят. Мы ее выходим. – Лена говорила и говорила. С ней это всегда случается. Когда нервничает говорит много, глупо…

Молодой доктор стоял рядом и молчал, теребя в руках документы. Он то знал, что кожа теплая от того, что пропускают через тело теплый физраствор. Берегут органы для трансплантации. И документы в руках у него ждут подписи. Согласие на трансплантацию.

Сколько лет прошло, а я так и не могу понять, как случилось, что согласие на трансплантацию подписывала Лена. Ведь по документам она Ривке родственницей не была. И отец к тому времени уже в больницу приехал. Но документы подписывала Лена. И письма с благодарностями от выживших благодаря кускам Ривкиной жизни, получала она.

И запомнила почему-то не имена шести реципиентов. Не истории их болезней. А количество их детей. Одиннадцать детей не потеряли своих родителей, благодаря тому решению. Одиннадцать детей не остались сиротами.

Похороны Лена помнит плохо. Помнит только, что плакать больше не могла, могла только выть по звериному. И что никак понять не могла, зачем в доме столько народу.

Поздно вечером привели сыновей. Кто-то уложил их спать, и чужие ушли. Похоже Лену накачали успокаивающими, потому что ночь провалилась куда-то, и сразу же наступило утро. Первое утро без Шуры-Ривки. Без рыжего водопада ее кудрей. Без повода поворчать: “Опять слила всю горячую воду. Утро настало и наглым своим солнцем сообщило, что Ривки нет, а тебе, Лена, осиротевшая не-мать своей дочери, надо продолжать жить. Надо идти в спальню к пацанам. Надо помочь им пережить непереживаемое. Ты мать. Они от тебя ждут команды, как жить дальше.

  • Ну что, бездельники-лентяи, будем просыпаться, в школу собираться? – пропела улыбающаяся Лена. И даже через 20 лет она не сможет забыть, каких усилий ей стоила та улыбка.

Через неделю в ее доме собрались друзья Шуры-Ривки. Все хотели взять что-то на память о ней. Лена раздавала заколочки, кукол, рисунки. Попалась в руки тетрадь. Лена открыла на середине. И прежде чем поняла, что читает дневник, испугалась и запретила себе продолжать, успела прочесть:

“Я не знаю почему так тяжело переношу все, что связано с памятью о Холокосте. Меня просто в дрожь бросает, колотит. Не могу смотреть фильмы о второй мировой войне, читать не могу, фотографии и хроники доводят меня до истерики. Будто живет во мне какая-то память о печах, расстрелах. И чувство, что я обязана стать еврейкой. Вернуться к народу, который меня потерял. Я не знаю, что это означает. Но эта фраза засела в моем мозгу. Вернуться к народу, который меня потерял…”

Через месяц Лена забеременела. Она узнала о своей беременности во сне. Ей приснилось, будто она, родив ребенка, идет регистрировать его. И записывает в большую книгу незнакомое ей ранее имя: Сандра.

***

Лея-Рохел не помнит, что когда-то у нее было другое имя. Ей было всего 2 годика, когда ее мама начала гиюр (*ритуал перехода в еврейство). Она бы и раньше начала, да сам процесс гиюра так тесно был связан с воспоминаниями о погибшей дочери, что никак не могла решиться. На самом деле закончили свой переход они только к пяти годам Леи-Рохел, но сама девочка этого не помнит. Соблюдать традиции они начали сразу, имена сменили еще до окончания процесса. Так что для Леи-Рохел жизнь всегда была такой – с Шаббатними свечами, веселыми и не очень еврейскими праздниками. И с привычным именем Лея-Рохел.

А еще несколько человек, которые приезжали раз в год, почему-то называли ее маму “мамой”, а на нее смотрели странно, сквозь слезы, и ошеломленно переглядывались.

Когда Лее-Рохел исполнилось семь лет, друзья снова съехались в их дом. И, если бы не странное их переглядывание, все было бы хорошо. Весело, шумно в преддверии праздника Пурим, много подарков. Вечером собрались всей толпой и поехали в магазин выбирать пуримские наряды. Лея-Рохел, как всегда, потянула к себе рыжий парик. С ранних лет обожала рыжие волосы. Надела парик, и бежит к маме с друзьями “Я Пепе, Пепе, смотрите, как мне идет!”. И увидела, как резко отворачиваются от нее парни, а девчонки закрыв лица руками, убегают на улицу. А мама, прижав ее к себе тихо заплакала:

  • Тебе идет, малышка. Очень идет. Это твой родной цвет…

Что-то случилось в мире взрослых.

  • Прости, мам, – оправдывались друзья, – Мы больше не можем. Она так похожа. Мы просто не выдерживаем. Мы больше не приедем. Держись. Прости.

И все уехали, не дожидаясь праздника.

  • Мама, почему? Почему они не радовались моему парику? Почему уехали, почему ты плачешь? На кого я похожа? Расскажи мне!
  • Вот кукла, ты знаешь чья она?
  • Моя!
  • Давно она с тобой?
  • Всегда!
  • Эта кукла раньше принадлежала другой девочке. Ее звали Шурочкой. Она была очень красивой, рыжей и доброй. И она очень любила эту куклу. Это я подарила ей.
  • Ты знала ее? – раскрыла удивленно глаза Лея-Рохел
  • Да, малышка. Знала. И очень любила. Она была моей дочкой. Но она умерла. А через 10 месяцев родилась ты. Ребята, которые приезжали к нам каждый год – друзья Шурочки. Они привыкли звать меня мамой. Из-за нее. Они приезжали в день твоего рождения, чтобы побывать в нашем доме, вспомнить свою подругу, поддержать меня. Ты очень похожа на нее, малышка. Особенно, когда надеваешь рыжий парик. Они не смогли этого выдержать. Эта память делает им очень больно.
  • Но это же понятно, почему я на нее похожа. Я же ее сестра. Правильно?
  • … Правильно, маленькая, правильно. Давай-ка шить костюм Пепе-длинный чулок. Ты наденешь его вместе со своим рыжим париком.

Лея-Рохел росла счастливым ребенком. Ее мама изо всех сил старалась, чтобы на ее судьбу никак не повлияло ее необъяснимое сходство с рыжей девочкой, которая ей никакой родственницей не была. Ничего, кроме любимой с детства куклы, не напоминало Лее-Рохел о Шуре-Ривке. Ей не рассказывали историй об этой девушке, не показывали фотографий. Может и не стоило так ее оберегать. Но мать боялась, что впечатлительная девочка проживет не свою жизнь.

Со временем и Лена научилась, хоть и нелегко ей это далось, видеть в дочери Лею-Рохел, а не вернувшуюся в новом воплощении Ривку.

И только ныло ее сердце от того, что с 12-ти лет дочка стала тайком подкрашивать волосы хной. И так ей шел этот рыжий цвет, что никто и не помнил уже, что от рождения она была чистейшей блондинкой.

Да еще, каждый раз приходилось освобождать  слишком чувствительную дочку от занятий в школе в день памяти жертв Холокоста. Лея-Рохел совершенно не переносила никакого упоминания о этой трагедии. Ни фотохроник, ни фильмов, ни книг. В минуты сирены сжималась в комок сплошной боли. Так из года в год они с мамой подвывали в два голоса сирене. Мать от дикой, раздирающей боли, в которой горящие в печах, расстрелянные, замученные, умершие от голода, вставали перед глазами, все, как один рыжие, с Ривкиными лицами. А дочка от ужаса, который ничем, кроме сверхестественной, надреальной памятью не объяснишь. И каждый раз, подписывая записку в школу, о том, что Леечка на занятия в этот день не придет, Лена вспоминала:

“Я не знаю почему так тяжело переношу все, что связано с памятью о Холокосте. Меня просто в дрожь бросает, колотит. Не могу смотреть фильмы о второй мировой войне, читать не могу, фотографии и хроники доводят меня до истерики. Будто живет во мне какая-то память о печах, расстрелах. И чувство, что я обязана стать еврейкой. Вернуться к народу, который меня потерял. Я не знаю, что это означает. Но эта фраза засела в моем мозгу. Вернуться к народу, который меня потерял…”.

 

4 thoughts to “Сара, Ривка и Лея-Рохел.”

  1. Это невероятно! Просто – НЕВЕРОЯТНО!
    Слов нет. Одни слёзы!
    Спасибо!

  2. Сильно,до слез и сжатой боли в груди!!! Но это надо открыть,дать выход на свободу!!!

  3. Нехамочка!Тут одна ошибка:при перевоплощении душ внешнее сходство НЕ ПЕРЕДАЕТСЯ!Только память…Иногда — поверь – очень даже странная.Я лично знаю только 1 случай сохранения внешнего сходства – то там родители были те же самые (дочь умершая , подростком смогла вернуться в эту же семью через 5 или 6 лет ).

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *