Странный консилиум

imagesРыжая.


Сегодня Рыжая пришла на обрыв поздно. Ребята уже давно собрались, обсудили все новости, разыгрались, репетиция была в самом ходу. Элвис зыркнул на нее сердито из-под чуба и молча указал глазами на место. Рыжая виновато улыбнулась, наклонилась, чтобы завязать широкий радужный подол узлом, отчего полоски причудливо сбежались в точку, уводящую взгляд в бесконечность, и расчехлила старенький свой саксофон. Дик со Слоненком расступились и девушка заняла свое обычное место, позади бас-гитары между электрической и клавишником. Элвис отбил ритм, Дик опустил свои гибкие пальцы на клавиши, Слоненок коснулся звенящих струн и над обрывом взвилась буйная мелодия.
Рыжая закрыла глаза, поцеловала нежно мундштук инструмента и его поющее дыхание влилось в общую звуковую струю. Девушка играла, раскачиваясь в такт музыке, ее босые ноги вытанцовывали что-то, что вместе сдвижением гибкого тела и густым, хрипловатым голосом саксофона ощущалось как сама душа песни.
Кто-то на цыпочках подошел к ней и прицепил к воротнику блузки маленький микрофон. Рыжая, почувствовав прикосновение, на секунду открыла глаза, на ее лице снова расплылась робкая, виноватая улыбка, губы ее разорвали поцелуй с инструментом и девушка запела низким, хриплым как саксофон, чувственным голосом. И казалось всякому, кто слышал странный этот звук, что это поет сама земля, и трава, и лес, и лесные звери, и дымка над крышами города вдали, и каменные стены домов, будто сам мир открыл в этой песне тайну своего голоса.
Ребята не отрываясь смотрели на певицу. Так и осталась она для них загадкой. Никто не знал ни ее прошлого, ни имени. Прибилась к ним однажды в парке. Элвис с Диком и Слоненком играли под мостом, выручка была никакая, но и уходить смыла не имело. Из репетиционной их, в очередной раз выгнали, играть негде, на носу осенний фестиваль. Ну, а из-под моста никто не гнал, вечер теплый, акустика роскошная, да и на пиво собрать можно.
Элвис первым заметил эту рыжую девчонку, она приближалась к ним, как слепая, с полуприкрытыми глазами, танцующей походкой. Дотанцевала до ребят, прислушалась сдвинув напряженно брови и запела. Дик со Слоненком ошалело посмотрели на Элвиса. Всем им стало в тот момент ясно, что кантри-банд “Ребята с улицы” обречен. Теперь уже не возможно вообразить их музыку без этого надрывно-хриплого космического контральто.
Никогда Рыжая не рассказывала своей истории, врала, что не помнит ничего. И вообще говорила мало. Все больше молчала, прищурив странные свои зеленоватые глаза, старые глаза на девчоночьем, задорном лице. И казалось ребятам, что видит она что-то, что другим не ведомо. А иногда, начинала вдруг петь не слышанные раньше друзьями песни. Музыканты бросались к своим инструментам, выгрывались, ловили мелодию, создавая очередной шедевр, но вот беда, повторить его уже никогда не удавалось. В следующий раз сумасшедшая певица пела те же стихи уже совсем на другой мотив.
Где жила Рыжая тоже никто не знал. Она просто всегда появлялась на репетиции или на концерте, улыбаясь своей особенной, стеснительно-виноватой улыбкой и вступала со своей партией точно вовремя. Также неожиданно, однажды пришла с саксофоном в старом футляре, молча расчехлила и заиграла, словно целуясь с ним страстно, взасос. и всем снова стало ясно, “Ребята с улицы” не могут играть без саксофона.
Жизнь у ребят была беспечная. Из четверых, только Слоненок жил с родителями и даже числился в институте, где появлялся изредка, сходу врубаясь в темы семинаров, кое-как сдавая сессии, чтобы потом снова надолго забить на посещение. Элвис жил в современно оборудованной котельной, где числился “оператором”, а Дик, периодически мирился с женой, обретал на день два дом, а на третий уже чувствовал себя как в тюрьме, искал повод для ссоры, или просто уходил в ларек за сигаретами и исчезал на недели и месяцы. В это время он ночевал у Элвиса, у случайно подцепленных в парках “девушек мечты, с которой с первого взгляда, и на всю жизнь”, а летом, не редко и просто в парке. Рыжая же всегда вела себя так, будто торопиться ей некуда, с удовольствием проводила с друзьями вечера и ночи под звездным небом в парках и пригородных лесах, участвовала в нетрезвых пирушках у костра, где к выпивке была только пицца, купленная на мелочь собранную в парке за игру. Но когда гулянка заканчивалась, она прощалась с ребятами, и с чудной улыбкой на устах уходила. Всегда одна, и не известно куда.

Мудрец.

– Любое творение имеет минимум три уровня глубины. Это само явление, уровень его деталей (есть предположение что деталей этих – тысяча) и уровень деталей деталей (тысяча в каждой из тысячи деталей). Сказано также: каждое творение отражено во всех других, и все творения в каждом.
Таким образом, в каждом явлении (личности, событии) заключена многовариантная схема, включающая в себя благо, беду, урок, крах, экстаз, изменение жизни раз и навсегда, и множество других возможностей. В тот момент, когда мы принимаем решение видеть благо во всем происходящем, мы осознанно активизируем те элементы (детали и детали деталей), которые делают нас счастливее и мудрее, оставляя все возможные неблагоприятные исходы неактивированными, в пассивном состоянии. – Старик закончил фразу и замолчал, уставившись мутным взглядом в рисунок скатерти, а его слушатели сидели молча, стараясь даже звуком своего дыхания не нарушить тишины. Вдруг будет еще продолжение…
Но пришелец помолчал еще несколько минут и также, не говоря ни слова встал и пошел к двери.
– Учитель, прошу тебя принять мое приглашение, – бросился к нему один из мужчин, – для моей семьи будет честью оказать тебе гостеприимство.
Старик улыбнулся и кивнул седой головой.
– Ну что ж, пожалуй я останусь здесь еще на одну ночь.
На утро, с кроткой благодарностью приняв от хозяина дома сумку с хлебом, пакетом молока, несколькими вареными яйцами и, завернутыми в фольгу котлетами, старик двинулся в путь.
Его провожали все мужчины, что присутствовали вчера на уроке. Им было прекрасно известно, что бесполезно останавливать Учителя. Он приходил и уходил, всегда нежданно, никогда не задерживался более чем на два дня, легко и благодарно принимал гостеприимство и еду, никогда не брал денег, даже за явные чудеса. А чудес он творил не мало. В городе знали, что Старик опытный целитель, приходили к нему с болезнями тела и душевными бедами. Одним он говорил правильные слова, вторым давал мудрые советы, для третьих доставал из рюкзака лечебные травки, а четвертым писал на клочке бумаги телефоны врачей, которые, почему-то, услышав, кто их порекомендовал, оказывались готовыми в лепешку разбиться ради своего пациента.
Доходили до них слухи из других городов, что и туда Старик приходил, задерживаясь на день-два, давал урок премудрости, исцелял больных, помогал несчастным и уходил, никому не сказав, куда.
Был он беден, но бедность его не внушала ни презрения ни жалости. Она ощущалась, как нечто гармонично правильное, естественно не отделимое от личности этого Мудреца. Были среди исцеленных и спасенных им люди богатейшие, способные и готовые дать ему все, о чем человеку помечтать возможно. Но даже у совсем ожиревших сердцем никогда не поворачивался язык предложить ему больше, чем запас еды на день. Будто каждый чувствовал, что владение чем-либо, сверх необходимого для поддержания жизни, убавит от его мудрости и чудотворной силы.

Мама.

Да, конечно, она прекрасно знала, что подчиненные за глаза зовут ее Мамой. Ворчала на показ, что, мол, моложе всех их, и нянчится ни с кем не собирается. Но в глубине души прозвищем гордилась. Чувствовала, сколько в нем тепла и уважения. Действительно, в клинике почти все работники были старше своей начальницы. Она собирала их по больницам и поликлиникам, выбирая лучших, смело обещая зарплату в пять, а то и десять раз выше государственной. И слово свое держала. Клиника работала 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, бригады менялись в три смены. Сама Мама работала весь день, принимая пациентов, выдавая распоряжения, а вечером и ночью была готова по первому зову вылететь на вызов, спасать менее опытного врача. С работниками своими обращалась бережно, вникала в домашние дела и проблемы каждого, платила исправно, всегда стараясь еще и премию выкрутить. Требовала, конечно, тоже не слабо. И тени обмана не терпела, за малейшее проявление халатности выгоняла сразу, не давая второго шанса.
Мамой ее прозвал один из шоферов. Мужик он был основательный, деревенский, относился к начальнице по отечески снисходительно, следил, что б не перерабатывала, и есть не забывала. А ночными сменами, болтая в курилке удивлялся:
– Вот ведь, Мама-то наша! Молодая, да ранняя. И врач хороший, и диссертацию пишет, и в бизнесе шарит. Сколько к ней народу идет с предложениями и проектами. Бумаги просмотрит, прищурится, улыбнется, как шальная, думаю, ну все! Попала! Ан нет! Ведь не разу же не ошиблась. Будто механизм в нее какой встроен, что деньги чует! Интересно, что ж дома то у нее? Никогда ведь не расскажет. Замужем ли, нет ли? С кем живет. Баба-то видная, да вся в работе.
А дома, она тоже была мамой. И здесь никто не знал, что она молодая да ранняя, и что есть у нее особый механизм. Потому, что близнецам было по 4, а их ответственной старшей сестре 7. И понимали они еще не много. Но, впрочем, вполне достаточно для счастливого детства. Что мама – самая лучшая и любимая, что она рассказывает самые теплые и волшебные сказки, что утром надо есть полезную кашу, а в обед горячий суп, что в бассейн необходимо надевать теплый шарф, а то после тренировки простудишься. А еще, что мама очень важный человек, и если вечером ее вызывают по телефону, то нужно слушаться Танюшку и ложиться спать одним. А еще, что маму можно спросить обо всем. Даже о папе. Она ответит, что папа обязательно приедет, когда сможет, что он верно очень занят, но конечно помнит о них. Но, ответит, не глядя в глаза детям, и скулы ее в этот момент будут твердыми, как у богатыря на картинке в книжке, а потом, она пойдет на кухню, мешать суп, и вернется с красными глазами. Маму им было жалко, поэтому про папу не спрашивали.
И ни подчиненные, ни дети не знали, что с момента получения диплома, ни одного дня не позволила Мама себе отдохнуть и забыться. Потому, что клинику оставить не на кого, потому что деньги нужны всегда, о детях кроме нее никто не позаботится. Потому, что планов много, и все они требуют времени. А главное, ни одной возможности в жизни нельзя пропустить. Пресловутый механизм, чувствующий деньги, который сама Мама называла просто везением, структура крайне обидчивая. Стоит упустить одну возможность, ослабнет, еще одну, подведет, а там и совсем исчезнет.

Поэт.

– Прости, меня опять уволили…- голос у мужчины был совсем измученный, он не смел поднять глаза на жену, если бы ему не было так стыдно, он бы наверно расплакался.
– Что? Опять стихи писал? – усмехнулась супруга.
– Ну да… Я старался! Я все утро писал программу, как подорванный. Свой блок закончил, нужно было ждать других, без них не мог продолжать. Это не оправдание, конечно. Я же знал, что начальнику лучше, чтоб я в курилке сидел, чем застать меня на рабочем компьютере занятым своими делами. Но понимаешь… эта рифма, она мучила меня, она бы ушла. Малыш, я такое никчемное дерьмо, – закончил он совсем уже разбито.
– Да ладно, не кисни. Найдешь новое место. Может повезет, будет удаленная работа. Никто тогда не увидит, чем ты занимаешься между кодами. А знаешь что? Ведь правда! Тебе нужна именно такая работа. Ты же быстро программируешь. Будешь успевать за рабочий день и работу выполнять, и стихи писать, и никто не узнает!
Поэт благодарно обнял жену. Ему, несомненно, крупно повезло. Мало того, что она понимала его, прощала постоянные провалы и увольнения, поддерживала при каждом падении. Она еще, как никто, слышала его поэзию, чувствовала и любила ее. А кроме того, жена работала заведующей отделом в банке и неплохо зарабатывала, что позволяло ей относится к метаниям талантливого мужа снисходительно. Если бы он только захотел, он бы мог совсем не устраиваться на работу. Сидел бы дома, в мягком халате поверх пижамных штанов, писал бы свои стихи и поэмы, искал бы издателей. Жена и счастлива была бы играть при нем роль “той самой великой женщины, которая стоит за спиной любого великого мужчины”. Но Поэт себе этого позволить не мог. Он свято верил в вечный постулат о мужской ответственности. Программирование он ненавидел. Привычка складывать буквы в слова и фразы, помогала ему в работе. Программный код виделся таким же логичным, как стихотворная строка. И именно это бесило. Словно бы художнику дали кисть и палитру, и заставили раскрашивать геометрический узор. Программирование ограничивало, загоняло в рамки, Поэту казалось, что его талант застревает в коде, как в четко выверенной, геометрически правильной, красивой по своему, но скучной паутине. И тем не менее, семью надо кормить, и Поэт снова и снова, клянясь себе в том, что теперь больше не проколется, рассылал резюме, проходил собеседование и усаживался за компьютер создавать кубики компьютерных программ.
И только ночью он становился собой. Ночью, не нужно было прятаться, не было изнуряющего чувства вины, это было его время. Время Стихов. Он сидел у открытого в любую погоду окна. Ему необходимо было соприкосновение с улицей. Через знойное дыхание летней ночи, через капли дождя, заносимые осенним ветром, через колючие льдинки он подключался к Душе Мира, и она надиктовывала, нашептывала ему строчку за строчкой. Он стучал по клавишам, не помня себя, час за часом, не останавливаясь ни на минуту. Его и вовсе не существовало в этой реальности, пока он писал. Тело его сидело за столом у распахнутого окна, пальцы его выбивали чудную мелодию на клавиатуре компьютера, но он не был здесь. Он летал над океаном, приземлялся то в древней Греции, то на чужой планете, встречал изумрудного дракона и девчушку, влюбленную в парня из старшего класса. Он жил полной жизнью, жадно впиваясь в любую деталь особой своей реальности, переплавляя ее в строки, сплетая их между собой в причудливо-прекрасные узоры стихов.
Иногда его печатали в журналах, недавно небольшое издательство издало поэтический сборник в мягком переплете. Ценители изящной поэзии прочили ему великое будущее, называли современным Байроном, но вот сегодня и сейчас слава не торопилась согреть его своими лучами.
Он часто мечтал о том, что однажды утром его разбудит телефонный звонок, и мама, вечно недовольная его образом “не от мира сего” жизни, восторженно упрекнет его: “Спишь! Конечно же спишь, и ничего не знаешь! Все каналы телевидения говорят о твоей новой книге, Ты стал событием года, твой сборник – бестселлер, сынок, я так горжусь тобой!”. И тогда больше не будет тоскливых часов потерянного времени на не любимой работе, не будет виноватого сбегания из реальности в ночь. Вся его жизнь станет поэзией, а поэзия станет его жизнью.

Маргарита.

Даня сидел у постели жены. Пиканье аппаратов вводило в транс, ему казалось что он слышит Ритины мысли:
“Я здесь милый. Я прячусь здесь. Я просто больше не могу. Эта усталость меня совсем измучила. Прости меня милый, я не справилась, подвела тебя. Но я просто больше не могу. Я не могу больше. Не могу больше. Не могу”. Эта фраза, произносимая ее голосом не замолкала в его голове всю эту длинную неделю. Рита часто повторяла ее в последнее время. Бедная девочка. Она сильно изменилась. Даня помнит ее другой. Веселая, подвижная, говорливая. Совершенно непредсказуемая. Могла задуматься вдруг, глаза ее серели, становились бархатисто-глубокими, закусывала нижнюю губу, и видно было, что пришла в голову новая, ошеломляющая мысль. Никогда Даня не мог понять, откуда они берутся эти мысли. О законах мироздания, о тайнах взаимоотношений. Словно открывалась в такой родной и знакомой ему женщине дверка в мир, где она чувствовала себя как дома, а ему дороги не было. А потом, вдруг вскакивала и бежала куда-то. То танцевать под грозовым дождем, плача и смеясь, то печь пироги с картошкой, такие, как только она умела. А иногда, вдруг всплакнет не понятно о чем, и выльются вместе со слезами из ее души грустные стихи. В такую Риту он и влюбился много лет назад. И в любви родились их дети. Рита оказалась хорошей мамой. Теплая, любящая, несмотря на бешеный свой темперамент, с детьми ровная и спокойная. Жила она в таком ритме, что даже не ленивый вроде Данька диву давался. Казалось в ее сутках 72 часа. Успевала все. На работе не уступала ни мужчинам, ни незамужним карьеристкам. Только одно место признавала его гордая Марго – первое. А все, что не первое – провал. Дома хозяйство держалось не по-современному. Привозила молоко с фермы, готовила сыры, творог, ряженку, йогурты, хлеб пекла домашний, никаких полуфабрикатов в доме не признавала. Даже пиво домашнее варила, благо оба они пивоманы знатные. Мысли свои нездешние, из другого мира приходящие, записывала и отсылала в серьезную газету, где вела философскую колонку. Ну, а стихи писала потихоньку, надеясь, что никто не замечает, и ото всех, кроме Дани, страсть свою к рифмоплетству тщательно скрывала. И делалось это все легко, без надрыва, с удовольствием. При всем еще успевали они с друзьями встречаться, на концерты ходить и в походы сбегать от суетной городской жизни.
И не понятно Дане, что и когда случилось. Но вдруг, словно в механической кукле механизм, что-то сломалось в его любимой. Сначала посыпалось все на работе. Сократили часы, началось недовольство начальства, Рита потеряла к работе интерес. Денег дома стало не хватать. А тут жена еще и болеть часто стала. Часто пропускала рабочие дни, нервничала, что заработки падают, но ничего сделать не могла. В конце концов ее уволили. На Данину зарплату жить было трудно, и Рита начала совсем закисать. Единственной отдушиной для нее стала философия. Прозрения ее стали все чаще и глубже. Неприятности будто давали ей пищу для осознания законов мира. Ее колонка стала популярной, с ее мнением считались, приглашали на телевидение, мысли ее цитировали. Даня готов был пахать за троих, лишь бы любимая занималась тем, что давало ей силы и радость. Но прошло некоторое время, и Рита стала жаловаться, что чувствует, ее философия никому не нужна. Люди советовались с ней, восхищались ее мыслями, расцветали от новой энергии, которую они давали, но ничего не меняли в своей жизни. Ее знание казалось ей умозрительным, бесполезным, не приносящим пользы людям. А Рита никак не могла согласиться ни на что меньшее, чем изменить к лучшему мир.
Спасали стихи. Дане удалось уговорить ее издать сборник. Как же он ругал себя сейчас за эту глупость. Как же мало он знал жену. Она оказалась очень тщеславным автором. Ее стихи читатели приняли снисходительно, но не более. Слишком уж странными они были, слишком не реальными. Это оказалось началом конца.
В последние недели Рита не писала, почти не разговаривала, отрешенно заботилась о детях, лениво готовила макароны с сыром. Даже на чтении ей было тяжело сосредоточиться. Все время внутри нее шла какая-то борьба, глаза наполнялись тревогой, она начинала метаться, и в конце концов, разражалась плачем. А на вопросы, что случилось и чем ей помочь отвечала:
– Я не могу больше, я просто больше не могу. Не могу!
Даня старался развлечь ее. Выводил в лес, на озеро, но Рита быстро уставала и просилась домой. А дома, закрывалась в спальне и молчала, роняя слезы на безвольно брошенные руки.
Неделю назад они поехали с детьми в любимый парк. Дети шумно развлекались на детской площадке, а Даня с Ритой чинно прогуливались по аллеям. Вдруг послышалась музыка. Саксофон. Рита обожает этот инструмент. Она заметалась глазами, Даня с удивлением понял, что она не может определить откуда исходит звук. Это вовсе не было на нее похоже. Он взял ее за руку, и как слепую повел под мост, где играла небольшая группа. Ребята босые, в рванных джинсах, неаккуратно бритые исполняли приятную джазовую импровизацию. Рита слушала, не сводя глаз с музыкантов, пожирая их глазами, и в ее взгляде Даня увидел такую нечеловеческую тоску и зависть, что, испугавшись, вцепился в ее руку крепче. Ему на минуту показалось, что жена может вырваться и сбежать с этими оборванцами куда-то в их мир музыки, беспечности и марихуаны.
А на следующее утро Марго не проснулась. Перепуганный Даня вызвал скорую, жену увезли в больницу, подключили к аппаратам жизнеобеспечения. Кома. Проверки и анализы ничего не объясняли. Марго была совершенно здорова, но ее мозг отказывался участвовать в происходящей вокруг реальной жизни.

Странный консилиум

Никто не удивился, когда Рыжая оборвав песню на полуноте вдруг собрала саксофон и улыбаясь вечной своей непонятной улыбкой махнула ребятам рукой и исчезла. Она и раньше так уходила иногда. А девушка, привыкшая поддаваться внутренним толчкам, не задумывалась, почему ее вдруг потянуло в городскую больницу. Она вообще никогда не задумывалась над своими действиями. Просто вставала и шла, или останавливалась и делала.
В дверях больницы она столкнулась с интересным типом. Старик с длинной седой бородой, в очень бедном костюме, посмотрел на нее глазами, в которых жила вечность и кивнул, как старой знакомой. Рыжая поняла, что появилась здесь ради этой встречи, и не спрашивая ни о чем, пошла за Старцем. Он вошел в отделение, шепнул что-то медсестре и прошел в палату. На больничной койке лежала красивая молодая женщина, окутанная проводами и трубками. Рядом, держа ее за руку, сидел мужчина с грустными, уставшими глазами.
– Здравствуйте, Даниил, – сказал ему Старик, – простите, что нарушаем ваше уединение, но, как я понимаю, нам предстоит некоторое время провести здесь вместе.
Даня не спорил. Он так устал от ожидания чуда, что воспринял приход странных незнакомцев, как закономерный элемент этого отчаянного ожидания.
В дверь палаты осторожно постучали. Услышав разрешение войти, с извинениями неуклюже ввалился молодой человек с широко распахнутыми голубыми глазами.
– Здравствуйте, извините, пожалуйста, я честно сказать, сам не понимаю, что я здесь делаю. Дело в том, что я поэт. Я пишу стихи… ночами… Иногда я сам не понимаю, что пишу, а утром читаю и удивляюсь, неужели это я написал. Так вот… Простите, я многословен – стушевался он, – утром я прочел свои стихи. Они были очень грустными, и в них говорилось о том, что родная мне душа ждет избавления на больничной койке. Я пришел в больницу, а медсестра почему-то узнала меня и проводила сюда.
– Успокойся, милый, – усмехнулся Старик.- Уже почти все в сборе, сейчас я вам все объясню.
Последней в палату вошла молодая женщина в белом халате. Она целеустремленно подошла к постели и принялась осматривать больную, недовольно поглядывая на непонятливых посетителей.
– Доктор, извините, Вас сюда вызвали с несколько иной целью. Нам предстоит провести консилиум.
Даня молча наблюдал за странной четверкой. Было ясно, что они не знакомы были до появления в этой палате, но все же что-то незримо их объединяло. Старик предложил все сесть.
– Ну что ж, ребята, вот и пришло время знакомиться. Думаю нам всем будет легче, если мы возьмемся за руки.
Четверо чужаков протянули друг другу руки, смыкая круг, и вдруг в их глазах вспыхнуло узнавание. Они начали говорить все одновременно, перекрикивая друг друга и переругиваясь. А Дане показалось, что он не упал в обморок по глупой случайности, просто настолько удивился, что забыл потерять сознание.
– Это вы виноваты! – Кричала Рыжая – вы совсем замучили ее! Она не жила совсем. Все время бегом, все время устремлялась куда-то. Это ты внушала ей дурацкие мысли об ответственности! – обвиняла она женщину врача.
– А ты, – не осталась в должниках докторша – ты отнимала у нее последние силы своей безалаберностью. Она была счастлива на работе и в семье, ей нравилось жить, четко контролируя ситуацию, но ты без конца лезла к ней со своими песнями и танцами босиком по росе! Да еще этот слюнтяй Поэт с ночными бдениями. Ни один организм не в состоянии выдержать это!
– Стихи были ее единственной отдушиной – защищался Поэт. Это Философ будоражил ее. Творческой личности вредны лишние знания!
– Вот именно, – подхватила Рыжая. – С ним она все время была то в прошлом, то в будущем. Я звала ее наслаждаться каждым моментом, но она не слышала меня!
– Каждым момееентом – передразнила Врач. – Знаю я твои наслаждения, травка да сомнительные компании. Вы все вместе сломали ее жизнь. Ей нужна была стабильность! Я принесла ей талант чувствовать деньги, она могла бы преуспевать, вы все разрушили, чертовы бездельники.
– Стоп! – громовым голосом рявкнул Старик.- Мы собрались здесь не для того чтобы продолжать свою вечную войну. Войной и ссорами мы довели Марго до Стены. Человеку очень вредно долго находиться по ту сторону. Ее пора возвращать. Нам с вами не о чем спорить. Ведь мы одно целое. И мы не можем идти дальше друг без друга. Мама, – это прозвище странно прозвучало в устах древнего старика, – ты знаешь ее больше других, ты появилась в ее жизни первой. И в то время ей была нужна только ты и это было правильно. Потом пришла моя очередь. Прости, я подавил тебя, ты ушла во временное забвение, как и я, когда пришел черед Поэта. Все мы требовали к себе внимания, рвали бедную девочку буквально на части. И поэтому появилась Рыжая. Пришло время нашей Марго научиться расслабляться, жить здесь и сейчас, получая удовольствие от каждого мига. Хватит споров, ребята, пора нам объединяться. Каждый из нас достаточно окреп и набрался сил. И теперь Марго может быть удачливой в делах, поэтичной и мудрой, любить жизнь и наслаждаться каждым ее проявлением.
– Как бы не так, – раздался из изголовья кровати ехидный голос.
– Ты кто? – спросили хором друзья.
– Я Скептик. И я точно знаю, что вы пустые болтуны. Сегодня, вы, напуганные комой, решаете дружно и слажено трудится на благо нашей Маргоши, а завтра опять начнете собачиться и тянуть одеяло на себя.
Мама, Рыжая и Поэт растеряно переглянулись.
– Вот тебя то нам и не хватало, дружок, – усмехнулся Старик. – В нашей шальной компании необходима трезвая личность, которая возьмет на себя роль здорового тормоза. Кто-то должен следить за тем, чтобы мы не увлекались и не навредили снова девочке.
– Даня… – слабым голосом позвала Рита. – Данечка, милый, уснул?
Даниил ошарашено оглянулся. В комнате не было никого, кроме него и бледной, только что пришедшей в себя жены. И только четыре стула, собранные в кружок напоминали о странном консилиуме.

Нехама Мильсон

TEXT.RU - 100.00%

One thought to “Странный консилиум”

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *